Язык и речь текстов Пелевина

Страница 1

У Пелевина слово перестает обозначать реальность и само становится реальностью, овеществляется, обретает материальное воплощение, слова становятся "словами-оборотнями". В романах Пелевина отражен процесс материализации слов, связанный с погружением общества в пространство цивилизации. И важнейшей целью существования личности писатель считает прорыв сквозь цивилизацию, сквозь нагромождение овеществленных и внутренне опустошенных слов к культуре и истинной сущности мира – заряженному творчеством хаосу, Пустоте.

Язык текстов Пелевина – это отражение языка общества на определенном этапе его истории. Благодаря небольшой доле гротеска, акцентирующего происходящие в языке и с языком процессы, путем постоянного перекодирования слова из пространства культуры в пространство цивилизации и обратно Пелевин выделяет те универсалии литературного языка, которые не подвластны деформации в пространстве цивилизации и сохраняют в себе бесценное культурное послание, архетипический смысл. Такой подход к языку позволяет Пелевину очистить текст от "дискурса" и "гламура" – навязчивой денежно-сексуальной семантики, привносимой пространством цивилизации, путем ее постоянного утрирования в тексте в целом. В результате действия на слово кодовых полей культуры и цивилизации слова делятся на "слова культуры" или "слова цивилизации". Слово культуры – творящее, созидающее слово. Слово цивилизации деструктивно и агрессивно. Цивилизация тяготеет к "бранному слову", этимологически возводимому к слову "брань" – бой, схватка. Однако для людей культуры, погружающихся в цивилизацию, ненормативная лексика выполняет функцию защитно-маскирующую.

Язык и речь в произведениях Пелевина приобретают значение внутренней тюрьмы человека. Язык закрепощает личность, ограничивает ее свободу, не позволяет найти путь к истине, создавая иллюзию ее познаваемости раз и навсегда. Первым шагом к свободе от порабощающих иллюзий становится отказ от речи – неговорение и молчание. В романе "Чапаев и Пустота" появляется понятие "тайной свободы", которая в действительности оказывается противоположностью свободе, бегством из тюрьмы действительности от дискомфорта и страха смерти в еще более страшную тюрьму – в слово, в лабиринт языка. Освобождение от необходимости прятаться во "внутреннем мире", по Пелевину, состоит в двойной иронии над происходящим. Свобода российского интеллигента и русского человека вообще заключается не в молчании от скудости ума, а в добровольном и свободном выборе неговорения. Стадией наименьшей зависимости от слов, предшествующей добровольному отказу от вербализации, является общение при помощи музыки. Молчание в художественном мире Пелевина подобно слепоте Эдипа и Демокрита, ослепивших себя, чтобы "лучше видеть", оно оказывается способом обретения истинного языка – языка любви, который не порабощает, а освобождает, не загораживает истину, но дает возможность ежемоментного ее постижения. Пространство культуры характеризуется немыслием и неговорением, в котором открывается истинная внутренняя свобода. А образ "перевернутой" Вавилонской башни – тофета, геенны огненной, соотносимый с цивилизацией, оказывается связанным именно с говорением, причем с ошибочным говорением – "смешением языка".

В своих романах Пелевин художественно исследует различные варианты "смешения языка". Это не только ненормативная лексика, но и допущение явных орфографических и речевых ошибок (яркий пример подобного смешения – надпись на красном фартуке, надетом на памятник Пушкину в романе "Чапаев и Пустота"), произвольная перестановка букв в словах и слов в предложении ("вавилонский вариант" смешения языка, описанный в "Generation П"), неконтролируемое смешение русского и английского языков (например, в речи Мюс, героини романа "Числа"), интернетовский новояз – "албанский язык" (в повести "Шлем ужаса" и романе "Ампир В"). Интенсивность "смешения" языка зависит от погруженности общества в цивилизацию. Так в романе "Омон Ра" и утрированно патетическая речь, и сложный "многоярусный" мат встречается только в речи слуг идеологии. В романе "Чапаев и Пустота" наиболее насыщенными ненормативной лексикой, оказываются фрагменты, описывающие мир новых русских. Начиная с романа "Generation П", в котором художественно осмысливаются первые итоги движения России по пути цивилизации, "смешение языка" охватывает весь текст. Европейская цивилизация связывается с идеей Логоса, попытки выразить истину через слово. В этом позиция Пелевина сходна с теоретическими положениями западноевропейского постмодернизма, однако Пелевин продолжает модернистские попытки выразить истину – только не словами, а молчанием.

Похожие публикации:

Всемирность Пушкина
В свое время В.Г. Белинский в силу присущей ему способности исторического мышления счел нужным ограничительно определить социальную значимость своих оценок художественных произведений. Он писал о Пушкине: "Пушкин принадлежит к вечно ...

Наполеон как кумир поколений
Все девятнадцатое столетие пронизано отзвуками наполеоновского мифа. Наполеон - человек века: он потряс воображение нескольких поколений. К нему - к его славе и судьбе, к его взлету и падению прикованы взоры. Все он, все он - пришлец сей ...

Русская действительность глазами детей. Рассказы «Баргамот и Гараська», «Петька на даче», «Ангелочек»
Весной 1896 года в пасхальном номере московской газеты «Курьер» появился рассказ «Баргамот и Гараська». До самой развязки автор выдерживает жанровые каноны пасхального рассказа: это ли не идиллия, когда городовой Баргамотов, прозванный ул ...